Ради общего блага, ради Гриндевальда, ради закона и порядка, ради справедливости и отмщения — мы вступаем в эту войну. Война становится нашим новым миром: заброшенным, разгневанным, тонущим в страхе и крике. Война не закончится, пока мы живы.

DIE BLENDUNG

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » DIE BLENDUNG » отсроченное время » в поисках блуждающего нерва;


в поисках блуждающего нерва;

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

[AVA]http://s9.postimg.org/qy8adl923/1017.jpg[/AVA]

Killian Noé l Brian O'Shea


ЯВЬ; 1942 / Нурменгард / Германия


Чёрно-белый, подобно миму, коридор, слепо щурится глазами нурменгардских камер. Измученные, сломанные и дурные  — пол(н)ое равнодушие к чужим пыткам. Нутряное и слабо пульсирующее желание выжить скомкалось в ограниченное и ноющее "страшно", в унизительное и тупое "больно" под взмахами палочек и скучающего тона — "Crucio".
По ту сторону разделяющей их решетки - мажор, по эту - минор. Реквием по свободе звучит для надзирателей победным маршем: ритмический рисунок выдержан в трехдольном размере, барабанная дробь пунктирно бьет по темени, хор трагических голосов понуждает сладко поджиматься пальцы ног палачей.
Развлекаются бойней, увечат снаружи-внутри, обдирают до тончайших покровов; до потери лица и скотского отчаяния. Чтобы до вязкой коросты, до бинтовывания души.
По горсти отсыпают из узников жизнь — «Ради общего блага».
http://s6.uploads.ru/lZvx4.jpg
Alice in Chains – Would?
Am I wrong? Have I run too far to get home? Have I gone? And left you here alone?
If I would, could you?


НАВЬ; 2048 / Листер Госпиталь / Фарго, США


По венам бежит кипяток адреналина. В ушах ебашит "Килли, Килли, Килли". Он разрывает веки и ничего не меняется. Всё та же бескомпромиссная темнота. Требуются долгие секунды, чтобы догадаться, что шум просачивается не через уши. Его источник сосредоточен внутри, в голове. Голос пробивается так, будто настраивают видавший лучшие времена радиоприёмник в попытке поймать нужную волну. Частоты, децибелы, давление распирающее стенки черепа трехэтажными матерными конструкциями. Не самая гуманная побудка. Медленно, как будто втолковывает клиническому дебилу:
Шайло, ты совсем берега потерял? Напугал меня до усрачки. — и не замечает, как сонно хрипит вслух. Тонкая, едва ощутимая ментальная связь нитью натягивается между ним и напарником. "Значит жив, гадёныш. Где ты был три месяца? Почему не выходишь на связь?". Неприятный холодок гнездится в грудине, но мысли формируют успокаивающий ответ:"У меня серьезная травма головы и не могу пользоваться способностью. Я на сыворотке, Шай." Взволнованно:"Где ты? Мы тебя заберём".
— Я в безопасности!
Киллиан вздрагивает от липкого чувства обреченности, как смердящая страхом добыча. Впитывает слухом едва уловимый звук:
— Брай?
— Да, не пугайся. Я услышал твой голос и подумал, что возможно тебе нужна помощь..?
Ментальная связь звенит тетивой и обрывается. В голове полный вакуум. Вероятно, только что он серьезно облажался. Он не может догадаться по выражению лица брата, что тот думает, насчёт его шизофренического диалога с воображаемыми друзьями, так как, мать его слеп, что жеваный крот:
— Извини, что разбудил. Всё в порядке. Очередной кошмар, — Киллиан прикасается к векам подушечками пальцев, размазывая ложь по ресницам, — К этому пора привыкнуть.


graphics © zombie


Отредактировано Killian Noé (2017-05-16 00:44:34)

+7

2

[AVA]https://pp.vk.me/c604424/v604424485/20fa7/iF-cePTUXZU.jpg[/AVA]


ЯВЬ;


Киллиану кажется, что ему никогда больше не разогнуться в полный рост. Он не отличает жесткость кровати от каменного дна Нурменгарда: распят на полу  — голова квадрат. Он лежит, из худых ребер прорастают цветы зла. Затылок свербит от пристального взгляда. Не нужно поворачиваться, открывать запутавшиеся верхние в нижних ресницах глаза, чтобы опознать присутствие наблюдающего. Он все еще помнит, для чего ему этот гнусный, с порочным изгибом рот:
— Ты не посмеешь...


НАВЬ;


Пространная речь доктора Стивенса вяло разводит пациента на новый виток гнева. Спиралевидный монолог дока поступательно вращается вокруг предмета, который вызывает у визави болезненный зуд в побелевших костяшках сжатой в кулак руки. Удобное кресло, комфортный температурный режим, звукоизоляция и мягкое ковровое покрытие. Водянистые глаза сужают реальность до диаметра черных зрачков. Панорамное окно пропускает дневной свет и, царапнув роговицу, оседает белесыми световыми пучками на сетчатке. Он разжимает ладонь и привычным движением вынимает из кармана рубашки солнцезащитные очки. Надевает на глаза. Пространство вновь облачается в холодно-кремневый и равнодушный эбонит. Под веками предательски запекло. Устал.
Киллиан, сделайте усилие над собой и дослушайте, — оказывается, нить разговора окончательно затерялась где-то между увлекательным путешествием стопы, прощупывающей ворс ковра, и световой атакой на его истерзанные темнотой глаза. Он был сам по себе, со всеми этими таинственными звуками, шорохами, запахами, а терапевт и его подчеркнуто-открытое желание склонить пациента к "правильному решению" — сами по себе.
Я весь внимание, док, — фамильярное обращение подкрепляется шалопайской улыбкой, выученной давно, еще в той, полнокровной жизни. На обветренных губах рвется покрытая коростой трещина, снова. Он слизывает выступившую каплю и раскатывает на языке ее металлический вкус.
В реабилитационном центре для слепых вы гораздо быстрее приобрели бы необходимые вам навыки, — невидимый собеседник терпеливо продолжает вещать. — Восстановительное лечение наряду с медикаментозной терапией включает методы лечебной физкультуры,/скучно/физиотерапию,/нудно/рефлексотерапию,/тошно/занятия с логопедом, психологом. Поработали бы над пространственным ориентированием, и неожиданных встреч с дверным косяком можно было бы избежать. — повисшая пауза наверняка знаменует выразительный взгляд на заплатку пластыря аккурат посередине лба, — Ваши головокружения,/залепи/головная боль,/завали/ нервозность,/засохни/нарушения сна, все это — симптомокомплекс — посттравматический синдром после черепно-мозговой травмы, — серые или голубые? Рыбьи зенки навыкате, — Поэтому вам нужен квалифицированный уход. Как мы понимаем, ваш случай — домашний ситтер. По части офтальмологии наблюдаться у нас в госпитале так же рискованно, будем решать вопрос в частном порядке, — худосочный, плюгавенький, волосы зачесаны назад. За тридцать или за сорок? — Для самостоятельного проживания у вас нет элементарного опыта обходиться без зрения, — венгерские усы? Баки? Шкиперская бородка?
У меня есть волшебная палочка! — возмущенно парирует Ноэ, театрально взмахнув сложенной вчетверо белой тростью.
Не паясничайте, — строго. Проказливый Килли снова превращается в двадцатисемилетнего мужчину со статусом инвалидности, — Вы очень хорошо справляетесь, Киллиан, — вкрадчиво, — Но астено-депрессивный синдром — это не то, что легко преодолеть при вашем джентльменском наборе из последствий ЧМТ. — Блядство, как же он устал от медицинских терминов заполнивших его жизнь, — И приобретенная фобия — лишнее тому доказательство — o, comon! Зачем об этом?
Непроизвольно сжимается челюсть, на скулах играют желваки. Злость проникает медленно, скрупулезно пронизывая покровы.
На лице отчетливо читается Va te faire [1], — жирным шрифтом, крупным кеглем. Ноэ с усилием расслабляет закаменевшие плечи и пережидает пароксизм раздражения — неизбежный спутник недуга.

Без присмотра со стороны близких о самостоятельном проживании не может быть и речи. Давайте начистоту: мы оба понимаем, что без согласования данного вопроса с вашим братом ни вы ни я ничего не решим. Всё ранее озвученное вам пройдёт через фильтр мистера О’Ши, и решение останется за ним. Важно, чтобы вы осознавали, что результаты лечения не в последнюю очередь зависят от вашего настроя. В моих силах лишь порекомендовать квалифицированного и...сговорчивого социального работника, с которым вы освоите курс по социально-бытовой ориентировке и развитию остаточного зрения, — барабанная дробь пальцев по поверхности стола выдаёт нервозность собеседника, — и которому не нужны проблемы...
Киллиан закатывает глаза. Этот интеллигентный бунт остается незамеченным за ширмой тёмных очков.
Доктор Стивенс, простите, у...
... меня процедуры! — Киллиан прерывает тонкий голосок с нескрываемым энтузиазмом. Спешно вернув лапу в больничный тапок, подается в ту сторону, откуда сладкозвучной рулладой прозвучал сначала короткий стук в дверь, затем и голос медсестры. Ноэ обрадовался бы и походу к проктологу, лишь бы глотка дока наконец заткнулась.
Он уже давно придумал ее, миниатюрную сестру Роуз с золотой копной волос и подтянутой задницей. Она привычно становится чуть позади, слева, держит немного выше локтя. Роуз пахнет медикаментами и цветами. Лавандой, а не розой, что лишает ситуацию каламбурной составляющей. Тонкая струя прохладного воздуха тянется из коридора. Скрипучее и недовольное за спиной "подумайте об этом хорошенько!" пропадает в невнятности звуков, которые парень облачает в соответствующие цвета и очертания. Белые стены коридоров, электрическая строгость люминесцентных ламп, шаркающая походка такого же слепошарого, как он сам, сэра Энтони Адамса из Огайо и каркающий смех его дородной жены (он как-то неосторожно угодил рукой между ее рыхлых ляжек, пока ожидал очереди в процедурную), леди Даяны. Или Дианы. Вот уже два с лишним месяца Киллиан существует среди одних и тех же фантомов лишенных зрения, сопровождается практически бессменным персоналом и имеет до крайности узкий круг общения. Он не делает глупостей. Не спрашивает можно ли воспользоваться телефоном, который вдруг стал непозволительной роскошью. Не ищет союзников в склепе скрывающегося за фасадом частной клиники. Трость шарится по плинтусу и Киллиан с веселым отчаянием приходит к выводу, что за ним ему самое место.

"Baby did you forget to take your meds?". Веки дрожат в преддверии пробуждения. Глаза пытливо очерчивают округлый плафон на потолке, ловят блики света. И только. Из наушников доносится меланхоличный надрыв Молко. Сейчас его мир — частящий пульс, тахикардия и инди-нытье. Взмокшие пальцы судорожно цепляются за хлопок простыни. Прокручивает время вспять: пареные овощи, желе и еще какая-то кисельная муть на обед, небольшая прогулка во внутреннем дворе госпиталя, сухой летний воздух, привычная скорая утомляемость, плеер и наушники вместо берушей, заманчивые объятия дремы...
Киллиан садится на кровати. Выключает видавший лучшие времена айпод "nano", который он благополучно пристроил в свое юродивое существование. Сенсорный экран послушно откликается на манипуляции пальцев, предупреждает поставленным женским голосом, когда плеер нуждается в подзарядке и уж всяко лучше выданного в госпитале магнитофона, чьи объемные, чертовски удобные кнопки доводят Ноэ до тихой ярости. Он кладет гаджет на прикроватную полку, ребром ладони касается россыпи таблеток оставленных кем-то из персонала, на ощупь те напоминают mdms. Нашаривает рядом бумажный стаканчик с водой и склевывает что-то из седативного, вегетотропного и противовоспалительного.
По оживленным голосам из коридора догадывается, что сейчас скорее ранний вечер. Шаркнув тапками придает телу вертикаль, простукивает тростью пол и стены, ковыляет до уборной. Самое сложное — это прицелиться в очко. Коснуться сидушки унитаза, определить угол наклона хера, проконтролировать рвущуюся струю. То еще дело — цивилизованно отлить. Вжик молнии. Смыв. Умывает лицо и руки холодной водой прогоняя ошметки дневного сна. Слышит, как дверь в палату открывается. Вытирает лицо. Полотенце царапает. Не сразу находит крючок.

Со взъерошенных волос капает вода, крылья носа трепещут и заняты узнаванием:
Ну, здравствуй, Брайан, — голос Килли звучит малоэмоционально и глухо, будто ему вкатили дозу фенобарбитала. Методично прикидывает расстояние до кровати, различая ее приличные габариты в хорошо освещенном помещении, терпеливо огибает кончиком трости угол, неспешно садится на прогнувшийся под его весом матрас. Ноэ, как собака Павлова, предсказуемо реагирует на выработанный рефлекс. Тринадцатый день — особенный. Привычно закатывает рукав до локтя, не особо заботясь об аккуратности. Внутренняя сторона руки обнажает венозную дорожку под бледной в рыжих брызгах кожей. Скоро по ней будет курсировать сыворотка. Конечность падает плетью вдоль тела.
Приветственная (ему бы очень хотелось, чтобы она выглядела таковой) улыбка обозначается на лице.
Он еще не знает, что Рори пришёл забрать его. Домой.
Блядская капля крови вновь сочится из трещинки на губе.

[1] — (фр.) fuck you

Отредактировано Killian Noé (2017-05-16 00:45:46)

+2

3

ЯВЬ


С годами боль не становится менее сильной; при каждом приступе все так же выламывает виски, вскрывает темя, вспарывает затылок. Ради общего блага Брайан старается делать как можно меньше резких движений, чтобы не усугубить состояние; перед глазами мелькают цветные кольца, дверь в камеру брата словно сама собой распадается. Звериная боль придает решимости. О’Ши восполняет месяцы и годы унижений и неверного выбора. Звенит цепь; худая рука узника опоясана сильной ладонью палача.
Слова вырываются с болью, почти выблевываются:
– Снова ошибся, братец.

НАВЬ

В последний раз он проверяет перед выходом доступность коммуникаций, замирает; зияющие расширенные проемы, сглаженные углы, голосовые команды придают лофту непривычную неуютность. Жилое пространство хранит все секреты, не допуская посторонних к святыням. Зияющий дымчатым матовым стеклом вход заменяет алтарную перегородку. Представить кого-то еще в качестве постоянного обитателя – кощунство. Поместить идентичного, но еще более капризного обитателя – к беде. Впрочем, о выборе разговор не идет. Его детище, его любимец и бомбоубежище от назойливой тирании медийности отныне Брайану больше не принадлежит.
Он приоткрывает дверь в ад, и оттуда мигом просачиваются все демоны. Жизнь меняется по велению метронома: вот шар отклонился в сторону на потрясающую амплитуду, вот с грохотом ударился об другие, приведя в несоответствие всю конструкцию. Брайан потрясен обстоятельствами меньше, чем полагается. Примером тому служит педантичность, с которой холостяцкое жилище переоборудовано в помещение-для-двоих, один из которых ограничен в своих возможностях, а второй не желает с этим примириться (первый – тоже). Решение было принято моментально, в военно-полевых условиях, когда Ноэ еще дышал в унисон со смертью, а О’Ши не имел возможности даже испугаться – от него потребовалась нечеловеческая выдержка. Сегодня решение должно быть воплощено, а дом – обрасти новым хозяином и его привычками. Представлять Киллиана в качестве гостя Брайану не хочется.
Мистерия начинается с первым же шагом из дома. Гулко звучат неторопливые шаги по длинной лестнице, елеем льется из динамиков в лифте поп-музыка, из колонок в автомобиля его, Брайана, голос спокойно дает какое-то интервью очередному третьесортному ток-шоу. Мысли о Киллиане сидят в нутре и заставляют зашкаливать сердцебиение.
Из отрешенной статики и нежелания знать что-либо друг о друге их отношения погружаются в суровую динамику, с бешеным ритмом которой справляться предстоит, по большей части, Брайану. Ноэ – пудовая медаль за отвагу и безрассудство – прибивает к земле. Богемная жизнь и «я все держу под контролем» сгорают в бензобаке по дороге в клинику.
Он мог бы быть уже мертв, невпопад думает Брайан, нетерпеливо стуча по рулю на светофоре. Он мог, но я не дал ему умереть. Теперь его жизнь принадлежит мне.
Загорается зеленый, мешая змее предательской мысли скользнуть холодком еще глубже. «Теперь он весь мне принадлежит. Весь. Весь. Мне».
Рытвины дверей в палаты немного отрезвляют; за каждой из них очередной таинственный заключенный, прикованный к постели страхами, секретами, немощью. Где-то там Килли – пленник во тьме собственной черепушки. Они так и не поговорили о том, что произошло. Брайан так и не услышал слов благодарности. Снова больше общего, чем различного; воздух между ними пережимается от загадок и недомолвок. Оба упорно отказываются делать шаги навстречу. По бокам – пропасть, и глаза завязаны у обоих.
О’Ши нервно перекатывает в кармане ампулу с сывороткой, пока доктор рассыпается в научных терминах и наборах симптомов, пока предупреждает, заверяет, настаивает. Лоб доктора покрыт испариной, и стрессовую ситуацию не спасают даже неплохие денежные вложения в его карман. Ему хочется как можно скорее избавиться от неудобного пациента – такие времена. Брайан, не в пример ему, наконец-то успокаивается. Он кивает на все поспешные объяснения и заверения, ставит необходимые подписи, не читая мелкий шрифт. Снова кивает, скривив рот в улыбке, когда слышит о «нестабильности» и «возможных негативных проявлениях». Доктор суетлив, и, как помнится О’Ши невероятно скучен в постели (если это, конечно, был он – лица быстро вылетают из памяти).
Док мог бы побеспокоиться и о Брайане, если бы хоть раз взглянул на его лицо. Заострившиеся скулы и синеватые отложения под глазами выдают нервную лихорадку. Врача волнуют только бумаги. Покончив с канцелярщиной, он вызывает сестру и просит проводить Брайана – тот отказывается от помощи и следует по известному маршруту, про себя считая шаги. Если нечетный – все пройдет нормально. Если четный – придется повоевать.
На двадцать третьем шаге Брайан сбивается. Немного не дойдя, перестает считать.
Первое, что бросается в глаза во всех больничных палатах – кровать, и она с выемкой в форме Ноэ. Скоро такая же появится и на матрасе О’Ши – эта мысль почти примиряет с новой реальностью.
Сутулая фигура с пшеничными волосами на фоне палаты выглядит тенью его самого. Брайан здоровается, зачем-то сопровождает приветствие кивком, но даже не дергается, чтобы помочь Киллиану дойти до кровати. Статус «инвалид» не играет существенной роли. «Брат» и присовокупленные к нему воспаленной привязанностью значат куда больше.
Раньше Брайан читал брата по глазам; теперь куда большую роль играют мимика и жесты. Брайан не поддается на полуулыбки и внешнюю невозмутимость Ноэ. Руку, превращенную в стальной прут, приходится просить чуть расслабить. Прикосновения к белой прохладной коже, небольшой прокол, доза сыворотки. Алые отметки от чужих пальцев. Хочется, как в детстве, подуть на ранку. Поцеловать укус.
Брайан удобно устраивается в кресле. Бархатная обивка на ощупь приятна (не приятнее его гладкой кожи, конечно).
– Киллиан… - в подобных пространствах хорошо поставленный голос звучит избыточно громко. Дальше О’Ши продолжает тише. С интонациями заговорщика. – Ты же говорил с доком?
«Говорил», читай «слушал» - если их беседа проходила в том же ключе, вряд ли Киллиан был вовлечен в диалог. Он вообще немногословен с ними всеми. С Брайаном – в первую очередь.
– Может, это не лучшее решение… - он делает глубокий вдох и на пару секунд прикрывает глаза, - и я могу допустить, что тебе это не нравится… - и я, поверь, сам не в восторге, что это происходит при подобных обстоятельствах.
– Ты поедешь со мной, - просто говорит он, поджимая ноги под себя и стараясь стать меньше, хотя Киллиан все равно этого не видит.
Это звучит почти как предложение руки и сердца, только без надлежащей атрибутики и без вопроса. Это звучит почти как «ты разрушил мою жизнь, опять» и значит как раз это. Кто и кому больше нужен, Брайан?
– Если честно, - интонация уверенная, правильная, чуть насмешливая. Эта игра в осторожность быстро становится скучной, – это больше мое решение. И мне плевать, что ты об этом думаешь.
Брайан привстает с кресла, видит, как Киллиан напрягается – у того обострились остальные чувства, и опасность он воспринимает еще острее, но он загнан, а у Брайана в руках оружие. О’Ши пальцами приподнимает на лоб очки брата, изучает помутневшие, устремленные вникуда глаза и вкрадчиво шепчет, наклонившись к уху:
– Сбежать же не попытаешься?

+1

4

[AVA]http://s9.postimg.org/qy8adl923/1017.jpg[/AVA]

each one caught, like a Sunday soldier. hair tied back, i've a tendancy to lose it. round the act, you lost your colour.

Methyl Ethel - Idée Fixe


НАВЬ;


Два месяца с лишним как Киллиан всплыл брюхом кверху. Нет, раздувшиеся в агонии жабры отчаянно царапаются о воздух уже годы как, а живительной влаги просили и того раньше, но чтобы так, до распоротых швов над левым боком, из которого выпотрошенным ливером вываливается холлофайбер и неопрятные нити — не в этой жизни. Впрочем, понятия "этой" и "той" жизни, в контексте текущего временного огрызка, одинаково зазеркальны, неправдоподобны. Потому что Брайан зажимает его в горсти, как крыло бабочки, которое рассыплется перламутровой трухой от попытки выпорхнуть из кокона ладони, незачем — в нём и тепло, и темно, и душно.
Тогда, в частной клинике, до которой километры тревожной неизвестности на заднем сидении автомобиля, тогда да, он расхохотался прямо в лицо склонившемуся к нему брату (случайно мазнул подбородком о чужую скулу, стоило запальчиво задрать голову в пароксизме смеха) на вопрос, сбежит ли он? Пустые рыбьи глазницы как ответ и позорная капитуляция. Сухой брюзжащий рот собрал щетинистые, грубо сколоченные, занозистые и возмутительно несправедливые слова, призванные пройтись наждаком по нервным волокнам, но:

Я с тобой, — Ноэ попадает в терцию.

Теперь, прокачанный, чуткий слух неизменно настраивает собственный, хриплый от долгого молчания, голос в чётко выверенный интервал (относительно Брая), звуковые колебания разбираются на составляющие, где фальшивая нота рассказывает о настроениях больше, чем смурый межбровный залом, который, на минуточку, Килли не увидит при всём желании. Фимозная радость при звуке поворачивающегося в замке ключа причиняет почти физическую боль — сосущая тишина его переваривает за день. Он постоянно голоден: тактильно, информативно. За этими стенами он неуязвим, потому как анонимен. Он и сам верит, что его нет. Пока не появляется наблюдатель, О’Ши. Стоит тому войти в помещение, как мельчайшие атомы собираются в привычную материальную форму  Киллиана Мэттью Ноэ, спешно шаманят над пиксельно дробящейся картинкой, вдыхают в нежить душу. А ведь с той стороны двери, разварившийся полдень сменяется томным прохладным вечером, ошмётки которого Брайан приносит на лацканах пиджака преддождевым озоном, фрагменты которого угадываются в небрежной походке умотанного работой человека. Там всё гулко и тряско, здесь — вакуумно никак. Килли старается незаметно втянуть в себя эти стихийные, почти репортажные сквозняки, вычленить из мысленных образов достоверное, подогнать под опыт, знание, которое наверняка есть в тесном черепном коробе, но теперь словно окуклилось, отупело, пребывает в непроходимой ломке, которую успокаивают седативными колёсами. С О’Ши облезает медийная обложка, ниочёмная шелуха позёрства. Ноэ считывает его по ненавязчивым касаниям, по путающимся в вихрах волос пальцам брата, по тому, как тот ласкает за его ушами «кошачьи местечки» —  хороший, послушный мальчик. У них появилось то, чего были лишены с семи лет, даже, если по факту, они опоздали на двадцать. Возможность поиграть в семью. Случиться родными.

Сны пугающе гладят подкорку. Они глядят с фресок знакомыми лицами, но их не хочется узнавать. Весь его подлунный мир отныне умещается в считанных квадратных метрах лофта. Его подданные немногословны: широкий матрас, отшлифованные ладонями уголки скудной мебели, встроенные шкафы и овально-округлые предметы, оберегающие мизинцы ног от столкновения с острыми заломами прямоугольно-треугольной интерьерной геометрии. Ноэ взял за правило класть вещи на свое место. Это первое, что усвоил Киллиан, когда мозг устроил тёмную, расцветив изнанку глаз в угольно-чёрный. Правая рука уверенно тянется к прикроватной (приматрацной?) тумбочке. Он обводит чуткими пальцами дужку очков, прежде чем надеть их на лицо, отгораживаясь от реальности не только практической слепотой, но и эфемерной непроницаемостью стекол. Отсекает от себя бессмысленные попытки впитать остаточным зрением силуэт и фрагменты люстры, полок, встроенной в стену плазмы, из которой иногда доносится ироничный голос ведущего новостной сводки Брайана О’Ши. Погружает себя в густую, вяжущую мглу прежде, чем закатный делирий окропит сумерками помещение, заставив глаза беспомощно бегать, подобно разболтанным шарнирам. В ящике тумбочки обнаруживаются старомодные наручные часы, он так и не привык носить их на себе. Откидная крышечка обнажает циферблат, подушечки пальцев аккуратно ощупывают стрелки и тактильные метки (скоро, вот-вот вернётся Брай). Закрывает крышку, кладет часы на то же место, откуда только что изъял (нижний левый угол), и педантично задвигает выдвижную полку в верхнем отсеке.

Он примерзает к стулу (круглые ножки, мягкая обивка) и кусает изнутри щёку. Господи, ждёт Рори, как псина хозяина. Лишившись зрения, Ноэ становится мясорубкой, пропускающей плотный шмат эмоций, те в свою очередь образуют мош, толкаясь и путаясь в нервных окончаниях, понуждая вскрывать в себе неизвестные ранее резервы терпения. Он зябко ёжится, поводя лопатками, словно пытается стряхнуть стальные путы.
Килли повторяет себе ежедневно, что так нельзя и нет, так не может продолжаться вечно, он выберется из это петли беспомощности, как только...Две недели. Три. Химозный медикаментозный туман по прежнему укладывает на лопатки. Ни связных мыслей, ни воли, ни здравого смысла. Проблески сознания заедаются чертовски полезной таблеткой.

спи. спи. спи.

Кунжутная булочка, поддавшаяся нервному вазяканью ножа, начинена сыром и листом салата — весь его подвиг на сегодня. Он сидит за столом. Проверяет футболку на наличие присохших пятен томатного соуса, которым щедро поливал обеденную пасту. Вспомнив, что еще днём сменил одежду на свежую, успокаивается.
Снова заводится. Не может насладиться откатом после жертвенного спасения своей скромной персоны братом, чьи идеологические симпатии делают их фактическими врагами. Вот оно что. Его изнутри вспахивает от очевидной мысли — им конец. Стоит Бастардам или Альянсу вытянуть случайную нитку из их не слишком искусно сотканной лжи о гибели ублюдка, формального государственного изменника и члена террористической группы Киллиана Ноэ, как ни те, ни другие не станут разбираться в мотивах и доводах. Всё это бессмысленные рюши, воланы и кружевные оборки из мыльного tv. Они выбрали скользкую, неустойчивую опору братской преданности, но всё ещё желают усидеть на двух стульях.
Потому их беседы столь идиотичны в своей обтекаемости. Один не хочет обманываться, что его спасут, другой не желает слышать молчаливый крик:

отпусти. отпусти. отпусти.
кто кому э т и м выстрелит в лицо?

Незаконченная мысль вяжет на кончике языка и застревает на стенках зубов скоропалительным чертыханьем. Ноэ вздрагивает, весь день ждущий, но так и не готовый к возвращению брата. О’Ши приходит с ворохом дел и мыслей извне, приходит оттуда, где жизнью верховодят сроки, цейтноты и чашка утреннего кофе Starbucks. Старший толкает приветственную речь, и она дробится мелкими камешками, пускающими круги по застоявшемуся болоту его затворничества. Вкрадчивое, бесячее чувство неудовольствия проникает за шиворот и стекает тонкой струйкой холода. Просто потому что Брай — сама жизнь, её необузданное течение, динамика, а он, Киллиан, — статичен и заточен под зацикленный бессмысленный режим, где оправиться без запора — то еще достижение. Новый день — новое сражение с ветряными мельницами, и он не знает что со всем этим, непонятным и непростым, делать. Оно доводит до точки, ручки, грани. Эта далекая параллельная вселенная зрячих становится враждебной и недосягаемой. Брайан снова и снова пришлый, бесконтрольно вторгающийся в слепую зону, сканирует Ноэ на предмет дефекта и выпестывает в нём инфантильную зависимость от своего тепла, участия, внимания.

зачем я тебе такой? зачем тебе не всё равно. зачем я тебе должен? должен себя?

И он молчит. Принимает как должное. Потому что иначе — неблагодарный мудак. По-другому — подлый ублюдок. Все эти жизнеутверждающие мысли вьют колючее гнездо на голове, подпитывают астено-депрессивный синдром, о котором со смаком разглагольствовал док в госпитале (госпитале, что случился вечность назад, чёрт, чёрт, чёрт), задают в ребрах неровный ритм. Всё понимает, всё. Просто устал. Устал держать оборону. Держать лицо.

Хэй, я чувствую запах наггетсов, приятель! Чтобы на это сказал доктор Стивенс? — Ноэ откидывает голову на спинку стула, сверля кадыком потолок. Вытягивает в сторону руку и требовательно шевелит пальцами, — Гони сюда.


ЯВЬ;


В висках задыхается биение, ему кажется, что он всё ещё напичкан таблетками, что вместо крови по венам течёт физ. раствор, а склизко-голубое — это вкрапление света в ослепших зрачках, а не гипнотическая радужка брата. Горло давится всхлипом и он проталкивает в глотку сырой воздух Нурменгарда. Маг выныривает из дилирия, в который его спеленал Брайан, и кротом продирается в реальность. Он спешит. Знает, что глоток трезвости растворится в изнутри хлещущим по артериям забвении. Оно, забвение, жгучим йодом зализывает раны, проявляющиеся от минутного осознания себя марионеткой в руках чёрного, с   букетом порочных перверсий кукловода.
О’Ши не боится терять зрительный контакт, он может себе позволить созерцание в изумруд и сепию окрашенной плесенью стены. Киллиан приподнимается на локте, преодолевая тошнотворную слабость (как будто вынимает из взъерошенной головы осколки, занозившие мозг).

Рори, чего ты добиваешься? — обнимает (устало наваливается) со спины. Прячет лицо между напряжённых лопаток, — Это не то. Не мы. Всего лишь иллюзия. Ложь.

Веки медленно режут темноту: короткое смыкание — ночь, дерганый взмах — сумерки. Ни клочка солнечного, живого.

Хэй, я чувствую запах наггетсов.., — голос наждачно шершав, —  приятель... — Киллиан пьяно фыркает брату в затылок, — Тебе это нравится?

Отредактировано Killian Noé (2017-05-16 22:17:02)

+1

5

НАВЬ


Брайан что-то шепчет одними губами, но Киллиан этого, конечно (конечно же!) не видит.
Этот ритуал он проводит ежедневно, уже на пороге – пока хлопает себя по карманам, проверяя, на месте ли все связки с ключами, переминается с пятки на носок, стряхивает рассеянно невидимую пыль с лацканов пиджака.
Каждый день это что-то новое, из серии «мы», «скоро», «буду скучать». Хватает воздух, подобно пойманной рыбе, беззвучно округляет рот.
Как будто боится разбудить покойника.
Пока в доме все живы, но чувство нехорошее. Гнетущее. Гранитной плитой наваливается усталость, он так, кажется, никогда в жизни не уставал, как за эти несколько недель. Он проводит вне дома большую часть дня, но не может ни на секунду выбросить Киллиана из головы. Утопленные в молоке радужки, руки в лианах зелено-голубых вен, похудевший многоугольник тела близнеца перемежаются опросами, допросами, расследованиями в департаментах разных уровней. В тумане и потоке голосов проходят рабочие часы. 
Брайан помнит прохладу маминых рук и медь ее густых волос. Что-то острым концом проходится по предсердиям, когда в памяти встают картины из детства. На них мама просит быть аккуратнее во время мальчишеских игр и назначает Брайана главным. Тот не просит ответственность, но очень быстро принимает ее. «Следи за братом», говорит мать ласково и чуть рассеянно; у нее звучный голос и чудные ирландские гласные. Говорит так, как будто сам Брайан может не возвращаться домой, если хоть что-то произойдет с Киллианом. С ним самим – это другое. Брай ведь внешне такой же - две руки, ноги, пара глаз и ушей, соломенная голова на тонкой шее, чешуйки веснушек по щекам – внутри должен держать оборону. Должен сам о себе заботиться. Здесь и напоминаний не нужно.
Давно уже нет мамы, черты ее лица затерялись в пластах памяти, но вот это обещание Брайан помнит. И потому кровь каждый раз приливает к лицу, румянит приятно щеки, когда он толкает дверь в квартиру и находит глазами согбенную фигуру близнеца. По телу масляно разливается удовлетворение от чувства выполненного долга перед покойной.
Но на этом все.
О’Ши наносит на себя бодрость, но стены падают на него с шести сторон.
Киллиан душит его, не притрагиваясь.
А прикосновениями оставляет язвы.
Два, а, может, и три раза Брайан предпринимает осторожную попытку прорваться сквозь стену взаимной отчужденности, дойти до следующей зоны доверия. Он никогда не инициирует тактильную близость, только если вдруг Киллиан намеренно касается его – пожимает руку, ведет ладонью по волосам – старается откликнуться, неуверенно, осторожно. Они не говорят о том, что произошло. Прошлое вытерто жирным ластиком. Будущего Брайан тоже не видит.
Разливается, уходит за берега каждодневная их рутина – одни и те же фразы, сказанные с выверенной интонацией, разговоры, наполненные клише укладываются в сознании плотными бревнами. Именно так в разуме появляются клети, думает Брайан с занесенной вилкой и что-то отвечает невпопад брату, и тот как будто пристально на него (сквозь него) смотрит – по спине холодок, прорываются непрошенные ассоциации.
Киллиан сказал тогда: «Я с тобой», но О’Ши не покидает пагубное убеждение в непредумышленном насилии. Он хлопает дверью в спальне – слышится трест мышеловки. От Килли волнами расходится безразличие, что можно списать на состояние пост-травмы, но Брайан чувствует свою вину каждой порой. Заметно побледневший, осунувшийся, изменившийся О’Ши себе не нравится, что отмечают коллеги (слой консиллера, корректора, тонального крема, энергетик, линзы, улыбка от уха до уха от уха до уха от уха). А еще ненароком бросают упрек, что он перестал рассказывать о своих любовных приключениях, оставив за поточными баррикадами былую славу ловеласа (шлюхи).
Беспокойство за Килли и чрезмерная опека оборачиваются плотной каучуковой удавкой. Этим Брайаном быть не хочется, а другим – уже не получается. Не выходит. Я – с тобой, ты – со мной. Следи за братом, следи, след в след, выслеживай, услуживай, заслуживай. Только чего? Что он может заслужить, кроме вымученного прикосновения, более холодного, чем случайное столкновение плечом с прохожим? Что ему, чёрт возьми, надо? Благодарности он не ждет и не просит. Знает только, что иначе не мог. Да и не изменишь уже ничего.
Этот Брайан.
Ждет, когда Килли сорвется, вынырнет из-под маски, наберет воздуха и обложит его со всех сторон. Ждет, чтобы все разрешилось по-настоящему, без декораций из лофта для ограниченного невозможностями. Ждет год, два, десять, двадцать, да еще пять, да еще два, да еще неделя, две, три, десять.
Ждет, кому игра надоест первым.
В руках – пакеты с готовой едой, в замке проворачивается ключ, второй, третий – драгоценный клад скован цепями за десятками оборотов. Сбрасывает в прихожей ботинки, отправив пинком в груду обуви. Тихо бормочет телевизор – что за дичь! – так тихо, что дыхание близнеца слышится громче. Вздрагивает, увидев родное лицо.
Вместо фастфуда вкладывает в руку Киллиана свои чуть влажные (непонятно, отчего) пальцы. Молчит.
Молчит.
Молчит.
- Я устал, Киллиан, - хрипло проходит по связкам не-его голос, резонирует в огромном полупустом помещении. Килли как будто ждет продолжения, но Брайан не уточняет, от чего именно. Сегодня или всегда. Прокашлявшись, продолжает. – Тебе что-нибудь нужно? Кроме ужина?
Спроси. Спроси меня о том же. Ну же. Ну/же/н.
Отнимает руку, разрывая необходимый контакт.

ЯВЬ


Он впивается в декорации пыточной брата, вгоняет под ногти крошки обветшалой стены с невероятным облегчением. Там ему казалось, что жертва – он, но в колодках второй, и этот вариант Вселенной выглядит более сбалансированным.
Здесь никого не нужно спасать. Здесь он ничего не обещал матери.
Спасайся сам.
- Ты же не дурак, Килли. – Голос Брайана звучит с легкой обидой, как будто брат нарочно издевается и не может ответить на простую загадку.
На всякий случай он нащупывает в кармане мантии палочку, перекатывает ее между пальцами. Мера крайняя, но братец – опасный преступник при том режиме, который намерен выстроить Гриндевальд.
По натянутой внутри струне проходит рябь.
- А кто мы, Киллиан?
О’Ши отступает на пару шагов, дергает плечами, стряхивая невидимые прикосновения. Слова выстреливают искрами, воздух от обоих коротит. Тычками в затылок возвращается мигрень. Danse macabre цветных мушек перед глазами сменяется шумом крови в ушах. 
- Ты повеселел, побыв немощным. Ну, расскажешь что-нибудь?
Брайан знает, что его отсканируют и считают, выудив всю нужную информацию их встречи, иссушив ради общего блага. Какой-нибудь недовольный, давно точивший на брата зуб будет требовать крови, подозревая О’Ши в излишней мягкости, но Брай свободен от этих подозрений.
Потому что он изящно, выверенным движением достается из кармана палочку и вопит: «Круцио!», расщепив алым потоком дистиллированной боли комнату напополам – а вместе с ней и сознание Киллиана.

НАВЬ-2

- Я обработаю.
Он привстает на одно колено, нахмуривает изломом белесую бровь. По торсу брата проходит наискось неглубокая рана – обработаешь и сегодня зайдется коркой запекшейся крови, а завтра и вовсе отвалится, так, пустяк.
- Что случилось? – смачивает вату, осторожно дует, чтобы не причинить близнецу дискомфорт, морщится вместе с ним от резкого запаха антисептика и неприятной щекотки в межреберье.
Киллиан пожимает плечами – тут он не в пример молчалив и покорен. Глаза смотрят тепло, у Брайана внутри все тягуче набухает, вязнет, скребет горячими углями.
Брайан никогда не оставляет Килли одного – но стоило лишь отвернуться, как подул легкий ветер из распахнутой в хижину двери. Выбежал босой и расхристанный, испугавшись внезапного исчезновения – а Килли сидит себе на большом камне, обласканный солью со всей сторон, а на животе – косая кровяная нитка.
Не говорит, откуда.
Брайан больше и не спрашивает. На некоторые вопросы не бывает ответов. Особенно нет их у Киллиана, который живет по эту сторону моря.
Брайан кладет голову ему на плечо, шарит по закатному небу глазами, зарывается в перистые студенистые облака, поглаживает Киллиана по бедру подушечками пальцев.
Пока они занимаются любовью, ветер мешает день с ночью в одной лохани.

ЯВЬ


Что мы делаем здесь, Киллиан?
Эти ладони – небольшие, сухие, с коротко обгрызенными ногтями – этими ладонями Брайан обдает брата агонией. Раз за разом. Снова и снова. По приказу и по велению сердца.
Вена на левом виске пульсирует. От двух «трипов» подряд во рту появляется привкус тухлятины. Боль кажется нестерпимой, погружает в темноту, создавая ореол слепой зоны на стене напротив.
Брайан не смотрит на Киллиана. Он не в силах повернуть голову в сторону, вынуть с изнанки какие-то слова сейчас. Первым.
О’Ши прикрывает веки, отдавая уважение спасительной темноте. Затылок холодит стена, приносит небольшое облегчение.
Они никогда не бывают наедине в этой – как Киллиан говорил? – реальности.
Со всех сторон наползает пристальное наблюдение.

+1

6

[AVA]http://co.forum4.ru/img/avatars/000b/09/4f/21989-1460710428.png[/AVA]
я лежу на спине
и смотрю в потолок
с ушами полными слез
*


НАВЬ;


Под веками густая кофейная гуща. Потёки, как на стенках фарфоровой чашки, рисуют мужской силуэт. Он движется в направлении Киллиана, и тот играючи скрепляет реальный звук шагов с воображаемой картинкой. Ещё немного, и он увидит Брайна с выёбистым прищуром голубых глаз, с лицом, усыпанным поблекшей ржой веснушек, с припухшими (он-не-желает-знать-отчего) губами, в уголке нижней пурпуром расцветает гематома.

«...нарезать мясо для отбивных необходимо поперек волокон, небольшими кусками толщиной от ...» — голос шеф-повара едва различим на периферии слуха, — «...до полутора сантиметров...», — но не для Ноэ, которому уши стали вместо глаз, — «...чтобы мясо прихватилось корочкой ...» — фоновый телевизионный трёп понижает градус напряжения, когда влажная рука брата находит его ладонь, — «...отбивать мясо нужно легко и нежно...» — он сканирует дуги, петли, завитки на чужих пальцах, будто хочет проверить насколько идентичны они его собственным, — «...тут главное не переусердствовать, чтобы мясо не выпустило весь сок...» — рука сжимается на тонком запястье, он осторожно растирает выступающую косточку. Мгновение стынет мягким парафином — тепло. Почти не обжигает. Пальцы вновь перемещаются к узкой ладони, хочется сцепиться в замок, притянуть нависающее над ним тело к себе и уткнуться незрячим щеном в плечо: — «...Солить нужно только в конце жарки, иначе мясо пустит сок, и отбивная получится сухой».

"Я устал" распускается в голове тёмным цветком. Настолько тёмным, что его хищные зубчатые лепестки контрастно выделяются на фоне беспросветной мглы, которая заменяет Киллиану зрение. Конечность деревенеет в руках брата, пока память рефреном повторяет отравляющее "я устал", "устал", "устал". Он различает сотни тембральных оттенков, разбирает звук на составляющие, пытается вычленить суть. Одергивает себя, потому как воспалённый болезнью мозг развивает паранойю до масштабов невроза. Ему небезосновательно кажется, что Брайан им манипулирует, разводит как сопляка, подводит к краю обрыва, где близость бездны неизбежно заставит кричать. Изо всех сил цепляться за близнеца. Склонить голову и признать, что он в ничто. Разве это не очевидно?

Пожалуй, да. Волосы слишком отросли, мешают, — слова плоские, картонные, но Килли расцвечивает их ухмылкой, от которой стреляет в виске, — Можно в твой выходной их подстричь, когда будешь не таким уставшим. Или я сам... — пожимает плечами, мол, плёвое дело, — всё равно никто не увидит результат.
Обронённая фраза, как грань ледяного кубика. Жалит холодом. Он контролирует каждый мускул на лице, готовый дрогнуть от того, что О’Ши покидает его орбиту, отнимает свою руку, зажатую в пятерне брата, бросая его в одиночку сражаться с кинестетическим голодом.

Шелест пакетов, звяканье столовых приборов, скрип стула, обрывки дыхания. Брайан накрывает на стол, но выверенные движения брата никак не спасают от напряжения, почти осязаемого, забирающего обоих в огненное кольцо. Так было всегда. Они пытают друг друга собой. Пытают наличием или отсутствием. Ноэ некогда разлил между ними атлантический океан, потерял себя в безграничных виноградниках Антр-Де-Мер, ушёл с головой в повстанческую деятельность, где был исправно крутящейся шестерёнкой в мощной махине сопротивления...Он бежал, без оглядки, без смысла, потому что стоило бросить взгляд через плечо и его недолгий жизненный путь проявил бы петляющие следы — свидетельство трусости. Бежал, но находил, если не себя, то Брая, в каждом отражении, витринах, лужах, в линзах солнечных очков и случайных глазах зацепивших его зрачок. И сейчас, когда бежать некуда, он сжимается в наноатом отчаянно ища лазейку, микро-трещину во временной ткани, чтобы избежать этой нутряной гулкости возникшей после чудотворного спасения в лаборатории "Альянса".
"Май 2048. Форт-Уэйн, Индиана — не случись". Инфантильное, полое желание, которое свидетельствует о запущенном психологическом состоянии члена боевой группы "Бастардов", официально признанной террористической, чей статус автоматически превращает Киллиана в государственного врага, а значит, врага О'Ши. Осознание этого факта не даёт забыться спокойным сном.  Он то и дело мысленно примеряет на близнеца иисусьи тряпки и едва не мироточит в подушку, когда родная рука опускается на взмокший загривок, успокаивающе, уверенно, отгоняя химозные кошмары, что залетают ночью в треснутый череп.

Ножки стула протяжно стонут, валандаясь о дощатый пол. Ноэ деловито устраивается за столом, пряча руку под скатертью. Пару раз незаметно встряхивает кистью, надеясь избавиться от тремора. Медленно, под неестественно ровным углом подносит стакан к губам и скупыми глотками цедит воду. От заходящейся в пароксизме отчаяния сердечной мышцы внутри знойно и густо. Катастрофичность происходящего гуляет где-то в районе груди и застревает колом. Ползёт предагональным всхрипом по горлу и встаёт комом. Хочется открыть рот и выронить измученное:" я болен, Рори, мне нужна помощь. Я схожу с ума каждый день, изолированный от любых контактов, в муаровой тьме, со спутанным сознанием...Кто теперь я?". Очередной алогичный виток мысли рисует раззяванную пасть, заполненную чёрной мошкарой. Слова падают мазутными каплями по столу, поливая ужин вязким токсичным соусом из подавленной паники. Килли рискует сорваться в родные ладони каждый раз, когда чуткий слух улавливает оборот ключа. Истеричная, ослепляющая радость утапливает в себе зерно сомнения "а вдруг не Брай?". Короткая вспышка одурения, эйфорического прихода умащивает подкожные шрамы бальзамом и те, боже, какой же это торч, перестают нестерпимо зудеть. Пальцы теребят чёлку лезущую на глаза (прекрати так громко думать). Злое радио в голове не унимается. Ноэ постоянно троит, примеряет на себя праздный крой, калькирует того беззаботного Киллиана у которого всегда всё ça va. От уничижительной, позорной жалости к себе эмоции взвиваются внутренним смерчем, на поверхности — неосознанное зажатие края стола до побелевших костяшек, учащенное трепетание воскрыльев носа, лихорадочный блеск незрячих глаз...

Putain!* — инстинктивно подаётся назад, когда стакан опрокидывается ему на торс. Он чувствует, как сила гравитации тянет его вниз, как руки неуклюже взмывают вверх, как атрофировавшиеся за три месяца вынужденного безделья мышцы, чуть не рвутся от попыток перенести центр тяжести вперёд, но...Грохот упавшего стула и чуть менее шумный тела. Удар приходится на локоть. Муштра на базе Гамильтона не проходит даром и он сберегает свою бедовую от очередной травмы. Возможно, последней в этой жизни. Боль проникает в покровы, проходит по костной тверди и локализуется в мозговом мякише, что спрятан в кальциевых стенках лучевой кости.
В относительной тишине лофта его хохот звучит пугающе. Он резонирует от стен, бьёт по собственным ушным перепонкам и снова резиново отскакивает от потолка к полу, от предмета к предмету, от Ноэ к О'Ши. Веки набухают от вздувшихся капилляров под ними. Килли смаргивает несуществующую влагу с уголков глаз:
Нормально, — "ха"— вдох, "хо" — заполошный пульс, "хы" — захлёбывается кашлем, — всё.
Он втягивает воздух с трудом, как через коктейльную соломинку. Предостерегающе вытягивает не пострадавшую руку — я сам. Вода облизала его от ключиц до блядской дорожки, начинающейся за кромкой домашних штанов, прохладная струйка щекотно просачивается за резинку боксёров. Ноэ аккуратно ощупывает масштабы катастрофы и педантично отмечает, что это будет третья смена футболки за день. Он вминает лицо в ладонь, проводит по надбровным дугам пальцами и ждёт, когда организм отпустит от дергающей пульсации в локте.

«...передерживать отбивную на огне нельзя — она будет становиться всё жёстче и жёстче. Снятую со сковороды отбивную подавать сразу на стол. Приятного аппетита».

Он всё еще неловко улыбается, когда возвращается в сухой одежде. Его так и не покидают ошмётки смеха, когда он падает на матрас и глупо хихикает лицом в простынь. Прежде, чем сон утягивает его в хлороформное забытьё, думает о том, что его скалящийся весь вечер рот, вероятно напоминает улыбку Глазго.


ЯВЬ;


Каждый так и останется в Нурменгарде, в этой зарешеченной коробке едва ли менее тесней могилы. Даже, если, кому-то (не)посчастливится покинуть эту тюрьму. За стеной кого-то громко рвёт — последствие очередного садистского заклятия примененного на волшебнике лишённого магии, исключительно ради общего блага. С другой стороны слышится лающий смех и удары тела о покрытые гнильём и спорами поверхности камеры (бывший колдомедик идущий на поводу у душевного недуга возникшего двумя неделями ранее — потенциальный покойник). Этажом выше или ниже — всё одно, морок и унижение.
Ноэ принимает боль с рук брата с сомнительным смирением. Он доверяет своё обнажённое горло петле, которую О'Ши затягивает, не гнушаясь пустить кровь на нездорово бледной коже. Брайан бросает едкие фразы, как бладжеры, сбивая близнеца с ног. Тот не понимает, что это его маринование в собственной желчи и обиде ранит Киллиана глубже, чем манипуляции с его сознанием. Как же так вышло, что никто никогда никого никак не уберёг?

Мы братья. Близнецы. Роднее не бывает, — устало, будто предчувствуя, что этот ответ не понравится Рори. Настолько не понравится.

Непростительное заклятие натягивает нервные волокна на кулак О'Ши.
Оста...— [...] — вись, — Килли кажется, что он успевает озвучить свои мысли, на деле это шипящий выдох, едва различимый мявк слепого котёнка. Мучительная, неподдающаяся анализу пытка режет плоть костями, что пытаются выдавить себя из агонизирующего нутра. Ноэ сотрясается, как от удара маггловского электрического тока. Ещё только мгновение, равное вечности и боль утянет сознание на дно из которого не выгрести. Боль, равной которой он не знал ранее, выползает изо рта алой змеёй. Ледяной каменный пол камеры обагряется лентой крови. Крови, пущенной брату братом. 

Прости, что сделал тебя таким... —  неизвестно кому принадлежат эти слова. Киллиану из "Яви" или Килли из "Нави"?


НАВЬ;


Фрагменты сна мелькают старыми, засвеченными снимками. Стенки черепа знакомо царапает изнутри. Ещё не разлепив глаза Ноэ знает, что Шу пытается наладить с ним ментальную связь. Последний "выход в эфир" едва не стал для него фатальным — О'Ши бдит непрестанно, даже тогда, когда его нет рядом. Он холодеет от непонимания: хочет ли, чтобы напарник прорвался сквозь сотни миль, разделяющих базу бастардов, что в Канаде и Фарго, в котором занозой застрял Киллиан? Единственное в чём он не сомневается — он не желает, чтобы брату угрожала дополнительная опасность. А значит, любая утечка информации недопустима. В голове — скопище кислотно-рыжих сколопендр. Килли морщится от чесотки, вызванной тонкими многоножками. Глаза распахивается, отпугивая дрёму взмахом ресниц. Непроницаемая ночь по-прежнему съедает пространство. Погодите-ка. Между рёбер колотится. Неистово. Яростно.

Лунная бледность лица. Взъерошенная копна волос, так не похожая на пижонскую укладку медийной дивы. Ладони лодочкой сомкнуты под щекой, прямо как в детстве. Губы размыкаются на мгновение выпуская вибрирующий хриплый стон свойственный человеку вошедшему в глубокую фазу сна. Рори спит. Рори рядом.

Киллиан пеняет на происки Морфея, на осознанное сновидение, до того реальная картина предстаёт его глазам. Глазам! Он готов кричать от переполняющего нутро горького восторга, но жадность, прагматичная и неутолимая, бьёт наотмашь по губам и заталкивает немой крик обратно в глотку. Секунды отсчитываются тихим шорохом песчаных часов, но сладкая иллюзия не исчезает. В зрачок белесым опарышем проникает свечение подобное люминесцентному. Оно полупрозрачной взвесью накрывает его и Брайана энергетическим куполом. Он узнаёт эту способность на раз — защитное поле. Оно не пропускает в радиус своего воздействия телепатические, псионические и  физические виды атак. Брайан — иной. Однако, здравствуйте.

Его снова схлопывает темнота. Он снова незряч. На него многотонной тяжестью наваливается собственное тело. Хочется вскочить с матраса, откатиться в сторону, сейчас, тут же, но он медленно, бесшумно, подобно сапёру на минном поле покидает объятие одеяла. Ноэ деревянно разгибается и тут же жалеет об этом, потому что ноги подкашиваются. Он начинает медленно оседать на пол. Астральная проекция вырывается из телесного плена и смотрит на распластавшуюся тушу с изумлением. Всё это время он ходил в футболке с надписью "Pornostar" (у Брая своеобразное чувство юмора). Извилины коротит, но по лицу уже расползается довольная лягушачья лыба. Он идёт уверенным шагом к закрытому жалюзи окну. Ещё один шаг.
Падение.
Пока его бестелесные стопы не коснулись земли, его зацикливает на догадке:"Тринадцатый день. Без сыворотки". Они пропустили укол антидота сдерживающий его мутировавшую сущность и вот она, сущность, неукротимая и цельная, рыскает по ночным переулкам, спущенная с поводка бежит по ленте асфальта, к которому липнет листва после вечернего дождя. Подозрительный и тихий район раскрывается веером перед изголодавшимися по образам, цветам, визуальной конкретики глазам. Так отчаянно хочется целовать неоновую ночь, огладить взглядом городское неглиже, которое он застаёт благодаря фортовой побудке. Мимо проносятся смазанным пятном сонные остановки, перевёрнутые урны, оконным соты — жёлтый, красный, синий свет за стекольным пузырём. Скорее, он сам смазанное пятно, нарезающее круги по округе. Ему нужно успеть. Впитать. Запомнить каждый штрих и нюанс. Разглядеть расширенные болты глаз бредущей с Рейва накачанной лизергином молодежи:
Чего пялишься, урод?
Согбенную фигуру бомжа, поливающего содержимым мочевого пузыря стену жилого дома:
Ёбаный извращенец, проваливай!
Он готов сцеловывать смех с каждого прохожего, но те не отвечают ему взаимностью. Килли зажимает рот ладонью, чтобы не орать от развернувшихся лёгких, от того, что впервые за несколько месяцев чувствует себя живым...

Tu me fais chier *— счастливая гримаса сползает с лица Ноэ. Он уже видит, как его конечности превращаются в пиксельный бит. Как на глаза снова надевают шоры. Это не игла шприца входит ему под кожу, это Брай в его вены воткнут.

* * *

*владимир бурич.
**(фр.) — бля!
***(фр.) — заебал.

Отредактировано Killian Noé (2017-06-21 11:55:57)

+1

7

НАВЬ


Чтобы почувствовать мир Киллиана, не нужно быть особенно изобретательным; плотно сомкнутые веки и две хлипкие ставни ладоней над ними переносят в Канзас без серебряных башмачков. Реальность оказывается на блокировке – время и место сливаются на горизонте в одной точке с тем, чтобы свести заключенного с ума, заставить биться о прутья невидимой камеры, пытаться проникнуть сквозь разорванную парчу сетчатки.
Если оценивать по шкале от одного до десяти уровень эмпатии Брайана, то отметка застрянет где-то на пяти и не рискнет продвинуться глубже; ему бы очень хотелось понять, что могло вызвать недовольство Килли, но для этого нужно пренебречь вопросами собственной выживаемости. Студия – правительство – нарушители – атака – допрос; звенья нанизаны плотно, смыкают кольца наручников вокруг запястий, почти любовно, почти как венчальные.
- Не дури, - вырывает по-солдафонски, но почти отечески – так, если бы у них был отец. Если бы был у него; Киллиан счастливо наделен родственниками, которые сейчас остались где-то в безоглядном, подернутом всполохом непрошенных воспоминаний, прошлом. Если бы Брайан мог вывернуть душу (в буквальном смысле), на той стороне обязательно обнаружились бы мелкие, полузажившие шрамы от самоистязаний ночными порезами-муками и обработкой их горьким спиртом перорально. Даже будучи зрячим Киллиан вряд ли бы их разглядел. Его зона комфорта выложена бравадой, геркулесовыми подвигами и спринтом от их внутриутробной связи; что-то подобное, наверняка, привело его в ряды мятежников. То, что повисло в воздухе грозовым облаком и испускает озоновый дух; то, о чем они не говорят даже в собственных мыслях.
Брайан забрасывает в себя еду, как оголодавший пёс; ему представляется, что и нож в руках Ноэ, и сложенный над тарелкой хребет, и некстати отросшая челка – все обвиняет его в равнодушии, в насилии, в жестокости. Всё в Киллиане – это призыв к борьбе с неправильностью их существования; с несоизмеримо огромной, пробитой аморальностью дырой в клиповом сознании Брайана.
Ему отчаянно хочется разделить все на черное и белое, не оставив полутонов с переходами, за которыми можно прикрыть нежелание говорить и действовать; справиться с недосказанностью. Сбросить с Ноэ тепличную французскую надменность, впрыснув уличного ирландского шика. На самом деле, Брайан слишком много думает о том, что ему хочется сделать с Киллианом (над Киллианом, для Киллиана); пробившийся вопреки солнечным отпечаткам румянец не дает продолжать.
В сознании разводится мост; на одной стороне остается умасленный, выхолощенный десятками проворных рук стилистов, всегда по-светски равнодушный мистер О`Ши, примечающий за километр аппетитную жертву (для протокола, с момента появления Киллиана в его жизни Брайан ни с кем не спит). Через черные воды реки (утопленницы машут вздувшимися перепончатыми пальцами) в рыбацких сетях запутывается Брайан, по ночам укрывающий близнеца махровым пледом.
Ночи даются сложнее всего.
Миллиметры расстояний на одной постели, выверенные точнейшей рулеткой; глаза Брайана, опустошенные непроглядной тьмой тщательно зашторенного лофта, рваное дыхание Киллиана с прогнозируемым горизонтом кошмаров – ебучее колесо Сансары, в котором О’Ши блуждает, заблуждается, идет на свет, мигающий от фонаря
(нет никакого света).
Брайан слишком занят и безразличен, чтобы сейчас думать о Киллиане – упругая тишина провисает над столом так, что бормотание телевизора едва не становится осмысленным. И секундная потеря равновесия с последующим падением выбивают гнетущее молчание с орбиты, срывает с него защитную пленку – Брайан вздрагивает и бросается вперед через мгновение, а Килли – невидящая кукла – не хочет, чтобы ему помогали. Сердце О’Ши бросается к шее, выбивает ритм в висках
(ты так напугал меня, чёрт возьми)
(смех резонирует в ушах, замолчи, Килли, пожалуйста, замолчи).
Когда он остается один (взгляд все еще устремлен в пустой коридор), то мысли окончательно устремляются в стоковую яму - с чавканьем пронесенные по мозговым извилинам уходят вникуда.
Для одного вечера это слишком много.
Он окончательно осознает, что никакой не боец; как максимум с безумной натяжкой – бойцовая псина, клацающая на чугунной цепи. Сражаться с невидимым врагом совсем не то же, что с демонами собственного близнеца – их бы поделить надвое, на не выходит, Киллиан совсем не настроен что-то делить с братом.
Все это такое вранье.
Раньше у него было укрытие – домик на дереве от злых духов и постороннего глаза – где можно спрятаться от дурных мыслей. Теперь Ноэ его захватил, подмял сантиметр за сантиметром – ни клочка невыжженной земли.
Ночью долго не может заснуть, перекатывает под языком все, что не высказал брату, да так и проглатывает; ком проходит с усилием. Киллиан рядом вдавливает смешок в подушку. Брайану не хочется даже улыбаться.

ЯВЬ


лучшие друзья – палки и ножи

Это не вспышка ярости или бездумная злоба – от наэлектризованных мышц разлетаются волны боли полюбовно, по общему хотению; мне не меньше твоего больно, идиот. Брайан разрывает контакт – становится ощутимо темнее без искр заклинаний; ведет пальцами по стене, дрожь отбивает погребальные марши
(никто этого не хотел)
(никто из нас).
- Ты совсем не чувствуешь меня, Килли. Или врешь, что не чувствуешь, - прелое дыхание врывается в район полусвернутой шеи брата.
Сердцевина гнилая – весь фрукт насмарку; выбить бы все дерьмо из братца, да много будет чести. Брайан отходит к противоположной стене весь выпачканный. Непростительное плавит вены Киллиана, но О’Ши пропускает все через свои собственные нервы.
Кого-то нужно принести в жертву; вымазанный в крови (общей крови) пол, едкий запах человеческого отчаяния вгрызается в теменную область – Брайан пытается справиться с собственной болью. Металлическое перо вырезает буквы на подкорке – это кто-то из вышестоящих пытается попасть к нему в голову. О’Ши ведет, он боится не справиться – но мышеловка захлопывается (две капли красного от попавшего в капкан хвоста).
- Ты не виноват. По крайней мере, не в этом преступлении, не кайся.
У палачей всегда незавидная роль.
Фосфорический взгляд очерчивает призрачную рамку вокруг распластанного по полу брата. Кто сделал такими нас, Киллиан? Этот вопрос куда правильнее задать матери, давно истлевшей в осиновом гробу.
Брайан уверен: ничего нельзя изменить или исправить; путь, выбранный им, кажется единственно правильным (лучше – им же является). У Киллиана – сбой, отклонение от курса; перемешать кости и сложить их в пыльный мешок, потом собрать заново, кажется, так можно достичь возрождения.
О’Ши приседает на корточки рядом с братом, убирает с его лица липкие волосы; его подводит координация, не слушаются пальцы, он гладит Килли по лицу – ощупывает, как будто проверяет, все ли кости черепа на своих местах, обводит щеки симметричным движением к подбородку, рисует на нем руны, собирает кровавую кашицу с уголков губ.
- Ты не виноват.

НАВЬ


Для начала стоило бы договориться с самим собой, что важнее – спокойствие в их псевдоуютном мире, счастье одного или счастье обоих; другие опции отключены или выставлены в режим ожидания. Вот Брайан и ждет. Скорее по привычке или из голого упрямства; Киллиан уходит в постель, пожелав вполголоса доброй ночи, Брайан продолжает сидеть на не самом удобном стуле, собирать со стола крошки пальцами и пить невкусную, мутную воду из неотстоявшегося кувшина.
Киллиан спит – или делает вид; со стороны проема трудно сразу заметить мельчайшие отличия в позе, О’Ши разве что интуитивно может их уловить. Усталость наваливается, обдает его с затылка; он наспех забирается под одеяло (от Киллиана пышет, как от алюминиевого горна). Засыпает через несколько долгих минут. Все размышления отложены на завтра.
Он пропускает все предупреждающие знаки и интуиция не срабатывает – Килли баюкает ее, словно спеленутого ребенка.
На то чтобы понять, что к чему, уходит время. Потерянные секунды обращаются в драгоценный металл. Он дрожит – руки в полутьме ищут выключатель (он же, сука, где-то тут всегда был!), непослушные пальцы рвут пластиковую упаковку, с хлопком улетает за пределы кровати колпачок; все происходит слишком медленно. Наконец, сыворотка расползается по кровотокам брата.
- Что это за херня, Килли? Что за херня, я тебя, блядь, спрашиваю! – он вскипает до девяносто градусов, прижимает Ноэ к поверхности (слишком сильно). Корит себя за неосторожность, но больше – его переполняет обида за неблагодарность, черную и кипучую, которой Килли его вымарывает, не скупясь. Брошенный безгрешными камень достигает своей цели без необходимости наносить разметку. О’Ши трясет его, как полый сосуд, из которого нужно вынуть остатки души. Чувствует себя так скверно, что хочется пойти и самому повеситься.
А что тут еще.
- После всего, что я делаю для тебя… - слова полынно-горькие, скороспелые; приходится отпустить Киллиана, чтобы не вдавить его головой в тумбочку. Брайан обхватывает руками лицо, снимает последние паутинки сна – сегодня его больше не предвидится, ёбаный в рот, как он устал, как он неимоверно устал тащить за собой брата. Сейчас даже лучше, когда он рядом; намного отвратительнее, когда его нет или когда непонятно, что он делает.
Никакого равновесия, пока Килли дышит.
Брайан вымотан всем происходящим; Киллиан не сдает позиции и день за днем подбрасывает ему новый челлендж. Остановиться Брайан уже не может; срывает кран. Проще для всех было бы оставить тебя там, Килли. Ума и выдержи хватает на то, чтобы оставить последнюю мысль при себе; меж тем остальные смывают их добрососедские отношения в ливневые решетки.
- Я рискую всем, что у меня есть. Всем! – лофт заполнен его криком, хочется самому сжать уши, перемотать пленку, оказаться не здесь. Он ждет стука в дверь от федералов, которые вынесут их в стальных наручниках
(они будут пытать Киллиана, какая насмешка).
Он не знает, что близнец успел сделать/передать/рассказать, и от этого незнания, от невозможности все контролировать у него и сносит крышу.
Потому что Брайан не любит сюрпризы, и его жизнь – с похотью случайных связей, с вспышками фотоаппаратов, с фуршетами и – черт бы их побрал всех – нечастыми вылазками в горячие точки у него украдена, и Килли делает все, чтобы окончательно его уничтожить.
Брайан это не заслужил.
- Ты всегда был неблагодарным подонком, Ноэ.
Запястье Киллиана в плотной цепи пальцев брата, через минуту – Брайан обнимает незрячего близнеца, вдыхает его запах, потерянно жмется.
Страх потерять Ноэ гораздо острее. Он первобытный, рефлекторный, заложенный природой; если с одним что-то случится, другой сгорит без остатка, сколько бы верст и миль их не отделяло. Слишком многое поставлено на красное; Брайан не может позволить Киллиану все это проебать. Не может.

ЯВЬ


Брайан измерил всю клетку шагами, посчитал все углы; Киллиан в углу хрипло дышит, воздух свербит в покореженных легких. Жжение в висках становится почти невыносимым – постоянный побег в Навь скручивает в бараний рог последние клочки нервов.
Он опять вернется к господину с неудачей; в следующий раз, есть риск, отправят кого-то, кто будет ломать пленнику кости, не отделываясь одним непростительным. Этажом выше Долохов устраивает настоящую скотобойню – он предпочитает дам, и пленницы визжат на самой высокой ноте, пока не выбиваются из сил. Их стонами выстроен Нурмергард.
Стены съеживаются, подталкивают их друг к другу.
- Неужели твои идеалы этого стоят, брат?
Они оба – совсем не герои; так, растопка для печи, пушечное мясо, о котором не вспомнят, когда все закончится – когда одна из сторон водрузит свое знамя на вершине горы. Только кто это будет – Брайан не уверен. Видения стали менее точными, туманными; будто кто-то намеренно следит за тем, чтобы будущее – во всей этого непогрешимой жестокости и реальности – ему не открылось.
Провал за провалом; это очень сильно напрягает, и если сегодня он опять придет ни с чем…
Есть вероятность, что блевать собственными внутренностями придется именно О’Ши.

+1

8


ЯВЬ; past


В воздухе густо тянет кровью. Киллиан не видит её — перед глазами марево горячки. Зато он может наделить её цветом. Киноварь — артериальная. Бордо — венозная. Алая — капиллярная. Из вен-жил-сосудов ткётся полотно оттенков заката и укрывает собой полуразрушенные контуры стен, потолок, чешуйками опадающий известью, и собственный рассудок, которому одинаково плохо и "там" и "здесь". О’Ши его так прижал, что даже в глубинах сознания не найти убежища. Ему не дадут провалиться внутрь себя — слишком много власти в волшебника, который с рождения делит магию провиденья на двоих. Килли подавляет бесполезное, но очень соблазнительное желание просто выжить из ума (пожалуй, это было бы милосердно по отношению к обоим близнецам), но голое упрямство понуждает сосредоточиться на расползающемся кровавом сукне, чтобы оставить на нём свой неопрятный шов:

Не нравится, когда ломают любимую игрушку? — сип, наждачный выхлоп букв, насилу складывающийся в предложения, — Так вот, не надо отдавать дорогие сердцу цацки в чужие руки, — лицо лопается ухмылкой, на условно белую эмаль зубов брызжет солоноватая кровь, — Потом ведь с ними неприятно играть. В их пустые головки вкладывают "неверные идеалы". Подумай об этом.
Весь он — сгусток мышц, лишенный кожного савана. От каждого касания провидца тело дёргает. Этот жалкий лепет — всё, что он может противопоставить непростительному заклинанию, прежде чем оно выщелкивает его из реальности (тей).


НАВЬ;


Картинка меркнет, будто глаз залит сургучом. Будто Брайан наносит рельефную печать на плавкую смолу с логотипом «Альянса». Мир выцветает до рыхлой тьмы, в которой нет опоры, надежности, только ненасытное дно, всасывающее живые, до черта нужные, краски. Он всё ещё "ни там, ни здесь", когда чужие руки трясут его безвольное тело, так отчаянно и зло, что позвонки вполне могут посыпаться из-под взмокшей футболки. Осязание бьёт наотмашь. Тут же вернувшееся обоняние лепит пощечину второй подставленной скуле. Темнота пахнет гнилью. Сывороткой, чей отвратительный химозный запах заставляет сердце биться в синкопированном ритме. Так смердит колодка, петля на шее, несвобода.
Тёплая августовская ночь оседает металлической стружкой под веками. От ворованного фрагмента полнокровной жизни — ожоги и волдыри, будто лунная дорожка, неоновые лучи и взгляды случайных прохожих обожгли его бледную кожу, на которой вместо клякс-веснушек теперь едкая гарь. Рука брата, тисками сжимающая запястье, приклеилась как бирка в морге. И холодно так же. И падально-приторно от звенящих слов, вползающих в слуховые проходы:

"Что это за херня, Килли?". Действительно. Наконец-то правильный вопрос. Ноэ хочет даже отсмеяться по случаю, но Брай наваливается могильной плитой. Спину разлиновывает под паркетный узор. Стенки черепа полосует от форменной истерики Рори, у которого прорывает внутренние шлюзы. В своём тесном беспросветном чулане нахохлившимся воробьём прячется младший из отпрысков неблагополучных О’Ши, готовый дерзить, и огрызаться, и выклёвывать крохи свободы, которыми Брайан с детства привык распоряжаться.

ты не будешь дружить с этим хлюпиком Джерри, у тебя есть я
не садись сегодня на велосипед, уже четыре раза упал
ложись спать, мама будет ругаться, если услышит шум
не пей из лужи, потом живот будет болеть

я. хочу. пить. из. лужи.
Хочу выбраться из этой убивающей меня благодарности, признательности, унизительной невозможности заявить, что против. Тотальной опеки, контроля, обречённости. Невозможности отплатить.
Киллиан уже пробивает скорлупу, в которой кончается воздух, на языке вертится хлёсткий ответ, но он застревает у самой гортани.
"После всего, что я делаю для тебя…" — наледью ложится на кожу. Онемение покровов не распространяется на горячий, спазматический сердечный выхлоп, который оседает оглушительным boom-boom, точно в ярёмной впадине. 
"Я рискую всем, что у меня есть. Всем!" — калейдоскопом рассыпаются фрагменты их с братом жизней. Холёный, глянцевый, вылизанный до богемного лоска (мама осталась бы довольна) медийный выродок Брайан О’Ши. На деле же, коснись скрупулёзно созданного образа, и благородный бархат смокинга, мягко обнимающего лопатки, оцарапает шипами, которые занозили кожу, ещё когда безызвестный кусок ирландской наглости тараном пробирался сквозь тернии, закономерно приведшие к звёздам. И вот из-за него, проблемного и неуправляемого а́льтер э́го, названного Киллианом, сияющие вспышками фотокамер, глазированные славой "звёзды" распадаются битым стеклом и вонзаются холодными осколками в выступающие тазовые кости, в выраженные ключицы, в хребтину, беззащитно подставленную жалу направленной ярости. Эта ярость зиждется на животном ужасе, она закодирована в глубинах рептильного мозга, вплетена в нити ДНК, идентичные с близнецом. Они так завязаны друг на друге, что инициалы обоих жмутся рядышком в расстрельном списке.

Брай перетягивает Килли заботой, как веревкой, превращая опеку в искусство шибари. Он купается в разочаровании брата. Обугливается от стыда. Сжимается до семилетней версии себя, когда старший априори прав, когда единственное, что правильно и неоспоримо — это слово, дело, мнение близнеца. И сейчас, когда брови заламываются в гримасе отчаяния, он наблюдает, как что-то уродливое и несостоятельное, что-то (не кто-то), во что он вырос, подводит Рори, хладнокровно вышибает из-под них метафизическую табуретку оставляя болтаться в петле два тела.
Тонкая струйка кислорода едва просачивается в сдавливаемое горло, диафрагма агонизирует — её раздувает от попыток вдохнуть спокойствия, но потуги звучат как треснувшие рёбра. От интонаций О’Ши мутит и пригибает к полу. Им недовольны. Это ещё хуже, чем когда сердится мать. Эти зловещие нотки — предвестники одиночества. Отсутствия улыбки на веснушчатом его лице. И смотреть в зеркало и скалиться в него радостно — совсем не то же самое, как ухмыляется старший. И если лучшие из лучших родственников дуют на рассаженную коленку, то эти волчата слижут чужой вкус, чтобы боль ушла. Боль уйди. Всё, что нужно — это прильнуть к его ранам нежно и зло. Потрепать по русой маковке, заключить холодные кисти в тёплые ладони, сложенные лодочкой исключительно для него. Пересчитать цепь позвонков жадной, голодной пятернёй, уложить чужую голову себе на плечо, вдохнуть пряный воздух, покидающий лёгкие брата...и обнаружить, что это не он вовсе слепым щеном тычется в чужие руки, что это у него ищут защиты и покровительства.
Ноэ вытаскивает голову из прошлого. Отвоёвывает себя буквально по клетке. И не понимает, как он позволил им загнать себя в мучительно-одинаковые вторники, субботы и прочие вчера и недели назад?
Бессмысленно отрицать то, что друг другом простужены. Бесполезно доказывать себе, что третья планета от солнца слишком мала для двоих. Без толку разливать между океаны, выставлять по разные стороны баррикад — один искра в цепи, другой — проводник. По одному не горит.

Килли дышит. По-настоящему дышит. Нутро заполняет родной запах — Рори пахнет "своим". Так пахли рождественские каникулы, когда О’Ши прилетел в Антр-де-Мер провести время  с ним. Так пахла наволочка, которую Ноэ долгие месяцы не отдавал в стирку, вдыхая успокаивающий мускусный аромат с несвежего хлопка. Это смрад ирландского квартала, вшитого в тело Нью-Йорка, где каждая ссаная подворотня носила шлейф старшего, а значит, была безопасной. И прежде чем Киллиан завербовал себя в бастарды, прежде чем окончательно (как он наивно полагал) отсёк себя от взрослого, самодостаточного, кажущегося любезным Брайана, в агрессивно-вежливом тоне которого угадывались острые грани, Килли варился в этом насыщенном букете принадлежности и неразрывности, которую принимаешь со сладкой обречённостью, которая душит терпким и гашишным душком. Непозволительно близко. Черта, отделяющая эту врождённую близость от аморальной интимности, подбирается всё ближе... Однажды его выпнуло из золотой клети лофта. Однажды близнец уже был подозрительно добр.

Брай, ты справился, — пятерня нащупывает тонкую шею и притягивает встрепенувшегося брата ближе, — Нагнул целую систему ради меня... — глотает пьяную улыбку —  Мы теперь круче, чем братья Гримм, чем Ромул и Рем, ну не знаю.., Вачовски? Хотя кто-то из них сестра? — Килли смешливо фыркает куда-то в сгиб шеи Рори, — Хитрый, сообразительный гражданский, который припрятал в своей норе террориста, — одуревший от гуляющего по организму адреналина, сочась разнузданной уверенностью, как перезрелый плод — соком, он не может больше позволять себе быть безгласным, неуслышанным, виктимным, — Осторожный лисёныш спрятал в тёплой, тёмной норке слепого крота, но в ней всё равно опасно... — шёпот — Ш-ш-ш... — предвосхищая возражения, касается лица подушечками пальцев, считывает эмоции по мимическим "закладкам", — Кроту больше всего хочется, чтобы шкурка лиса осталась цела. И по возможности собственная тоже, — Ладони сдавливают щеки, кончик большого пальца нащупывает смешно (наверняка) оттопырившуюся губу и мягко надавливают на неё, — Поэтому кое-кого нужно вернуть в стаю кротов, чтобы его подлечили по-особенному, — Килли закусывает нижнюю губу, запрещая себе говорить больше. Не может сболтнуть о том, что на базе опозиционеров наличествует иной со способностью к исцелению. Что есть крохотный шанс вернуть себе себя. Всё, что озвучено им сейчас, может быть использовано против них как «Бастардами», так и «Альянсом»... Стоит только "считать" иному с подходящей сверхспособностью их текущий диалог... — Просто отбрось психи, прислушайся к интуиции, Рори, она ведь тебя не подводит?  — успокаивающим поцелуем в прикрытый веком глаз брата, — Хочу, чтобы лисёныш сверкал зубастой пастью с экранов тв, а крот наконец смог это увидеть своими глазами, — шершавые сухие уста касаются кончика носа и тут же потираются о него своим, — И, прежде чем случится непоправимое, а оно случится, мы оба это понимаем, что скажет братец лис на то, чтобы дать нам шанс выжить?


ЯВЬ; future


Портус, — мир в расфокусе — покрытый ржой амбарный замок и наведенная на него палочка теряют резкость. Портал размазывает тело по неоднородной тьме. Острая, как конец булавки, вспышка впивается в мозг, сбивая ощущение реальности. Воздух стекает с щёк, оглаживает скулы и не попадает в нос, отчего гортань царапает задушенным хрипом. Наконец, он находит себя в вертикальном положении с опасным креном в сторону запыленного стеклянного серванта. Легкие расправляются от вдоха застоявшегося воздуха. Киллиан пережидает головокружение, от которого нестерпимо чалит к стене. Он настороженно прислушивается. Зрачки расползаются по радужке, затапливая блекло-голубой черным цветом. Ничто не смущает органы чувств. Помещение отзывается тишиной, равнодушием, не фонит даже защитными чарами. Ноэ закатывает глаза в привычном раздражении и шарит в карманах пальцами. Невозможность подсветить себе палочкой вяло бьет по самолюбию. От собственной беспомощности губы лопаются злой усмешкой — металлический прямоугольный корпус маггловской зажигалки тускло бликует, слышится характерный звонкий щелчок открываемой крышки, зубчатое колесико высекает искру из кремния и поджигает фитиль, — Zippo жалящим пламенем отгоняет темноту, выкусывая фрагменты густого мрака. Рука поднимается выше, скудно освещая подвал. Мужчина аккуратно огибает стол, украшенный резьбой и тонким слоем пыли, просачивается мимо сложенных один на другой ящиков и крупногабаритных предметов, укрытых посеревшими от времени простынями. Едва не споткнувшись о лежащий поперек свернутый ковер, Киллиан сглатывает чертыхание и цепко впивается в завесу тьмы, которая жадно жрёт свет бензинового пламени. Снова щелчок — фирменный zippo click. Подпружиненная крышка на петельке закрываясь, гасит огненный язычок, когда рука, наконец, сжимает латунную ручку двери, ведущую из подвала. Уголок губ дергается вверх — незаперто.

Полумрак длинного коридора привносит приятное разнообразие уставшим от контрастного света или вовсе его отсутствия глазам. Запах паркетной мастики забивает ноздри. Впереди угадывается лестница с красным ковролином, перила из темного дерева и писанные маслом картины. Ноэ осторожничает стараясь бесшумно пересекать переплетения гостиных украшенных позолотой, ценным фарфором и мрамором. Стрелки напольных часов отмеряют острый угол семнадцати. Вытянутое окно, занавешенное парчовой тканью, впускает в залу разжиженную мглу. Киллиан улавливает звук тихих голосов в глубине дома и спешит свернуть в комнату, обставленную постдамской мебелью. Подчеркнутая старомодность интерьера живо напоминает о пожилой чете чистокровных волшебников, чахнувших в родовом гнезде без наследников. Как удачно, что «Vergeltung» удалось установить двухсторонний портал в неиспользуемом хозяевами подвале дома. Дома, что завяз в трясине сгинувших эпох. Киллиан, кажется, отпечатал его планировку на изнанке век, потому как спустя несерьезную горсть минут выходит через черный вход. Ныряет в уличный поток выдыхая февралев пар.

Сизое с бурым небо, слоистое, как слюда, сыплет крупными хлопьями снега. Ноэ удивленно промаргивается от налипших на ресницы серебристо-белых кристаллов и подчеркнуто неспешно бредет по мощеной улочке, укрытой снежной крупой. Город выглядит картонной аппликацией: хороший квартал, двух-и трехэтажные особняки, он знает, что ниже по улице расположены лучшие кафе-бары, бутики и магазины с редкими товарами. На покатые крылья крыш мягко укладывается последний месяц зимы. Фонари разбрызгивают желтый свет по редким прохожим, чья журчащая тевтонская речь упрямо воспринимается Ноэ как лающий немецкий — язык войны. Буржуазный Берлин живет своей жизнью, несмотря на то, что за магическим заслоном ночные рейды бомбардируют маггловский Берлин методично превращаемый в руины. Киллиан ежится от резкого перепада температур, плотнее кутается в двубортное суконное пальто и небрежно натягивает кожаные перчатки. На периферии мелькает мысль, что в Париже зима куда как мягче и, прежде чем перемещаться с помощью портключа, было бы не лишним предпринять превентивные меры от собачьего холода. Ноэ сливается с убаюканным снегопадом берлинским нутром: магазинные витрины отражают бодро шагающего молодого человека, похожего на кельнера из кафе "Бруно Брау", или министерского стажера, да хотя бы помощника при чиновнике в костюме, что упакован в галстук и очки в роговой оправе.

Киллиан мажет взглядом по вывескам, сверяется с внутренним компасом и усилием воли успокаивает припустившее галопом сердце. Вчерашний узник Нурменгарда, член экстремистского формирования, по-мальчишески беззаботный, открытый, сияющий морозным румянцем на покрытом веснушчатым крапом лице, совершает ленивый вечерний променад аккурат в стане враге. Весь он, как на ладони, и от того до странности прозрачен, до несправедливого органичен в декорациях эклектичного германского гомункула, в утробу которого набились волшебники. Ноэ прячется за опущенными веками — циан глаз выдает зверя, настороженного и внимательного. Во внутреннем кармане он несет смерть. Она некрасиво оттопыривает пальто, прижимаясь сквозь сорочку к реберной клети. Смерть закралась внутрь стеклянной сферы, в четкий ритм шагов, оставляющих следы на заснеженном тротуаре, в выстуженный воздух, который вдыхают прохожие, словно не слышат сладкий запах разложения. Киллиан несет эту смерть с фанатичностью Данко — с жертвенной готовностью причинить добро.

"Магазин книг по черной магии Хальбе и Готтфрида". Он проходит мимо, минует какие-то заведения, а в самой сердцевине головы остается будничная, не вяжущаяся с важностью момента, пластина с надписью:"режим работы: 8.00 - 19.00". Бодро прошагав с квартал, он подносит левую руку к лицу, силясь поймать дрожащую стрелку часов взглядом; та указывает на неправдоподобные без четверти семь вечера. Он не рискует переждать оставшийся огрызок времени в подвернувшемся трактире, не отвлекается на сигарету, что сдобрила бы глотку никотиновой слюной и табачным теплом. Витающие в пространстве перламутровые частички света спаиваются в неразличимую чужому глазу мерцающую, как феечная пыльца, нить, обогревающая смятую душу. Врожденная, безусловная, магическая близнецовая связь прошибает крупной дрожью, пронизывает покровы знакомыми с детства чарами, которые сладко оседают где-то внутри. Чувство принадлежности, чувство цельности сжимает пучок нервов и переплетает его с идентичным, разве что находящимся на расстоянии нескольких переулков. Еще не встреча — её предвкушение, продавливает выдержку мага, разводит на сентиментальную глупость броситься тут же, невзирая на опасность, питает оправданием в год с лишним разлуки. Осознание, что брат в это самое мгновение вынуждено пропускает через себя внезапно обрушившийся и разделенный на двоих спектр мучительных эмоций, дарит Киллиану беспомощное, непреодолимое удовольствие. Его ведет так, что хочется расхохотаться на глазах у Шварц штрассе.

Между "восторг" и "уныние" всего один градиент — "тоска". Тоска по тому, кто кость от кости, кровь от крови. Это унизительное, в сути своей, чувство зависимости, от которого камень в подреберье превращается в масло. Злорадство приятно щекочет самолюбие — эта потребность взаимна. Она ощущается давлением ошейника, перетягивающим дыхательные пути, нетерпеливым дерганьем поводка тянущего ближе, ближе, ближе. Притяжение становится нестерпимым, когда обогнув петлю вокруг района, Ноэ снова возвращается к книжному магазину и видит себя со стороны. Брайан до заурядного привычен: коротко стриженный, тощий, манжеты виднеются из-под рукавов пиджака, как и полагается, ровно на четверть дюйма (господи, откуда эти мысли?). Ни полуслова. Киллиан беспрепятственно проходит в лавку, краем глаза отмечая, что вывеска переворачивается стороной "закрыто". Седые тона улицы сменяются теплыми коричневыми вариациями, принадлежащими полкам, переплету книг и древесины из которой сколочена мебель. Он слышит, как О'Ши накладывает защитные заклинания. Удивляется, когда холод тает на руках, бежит горячим воском по жилам — так замерз. Текут томительные секунды длиною в дни, они густо заполнены молчанием, многословным и тяжким. Ноэ гладит лакированную поверхность прилавка, затянутой в телячью кожу ладонью: аккуратной стопкой сложены листы пергамента, бликует граненое стекло чернильницы, перо с темным кончиком лежит перпендикулярно остальным предметам, отшлифованные пальцами четки умиляют особенно. Этой педантичной аккуратности срочно требуется бунт. Он тянется к внутреннему карману и вынимает то, что вынудило его томительно стоять сейчас спиной к брату. Безрассудно рисковать жизнью обоих.

Небольшой хрустальный шар с ярлычком "Gellert Grindelwald".

Тяжело дышать.
Скромный подарок для любителя "общего блага", — Ноэ в неторопливом повороте снимает перчатки и разминает отогревающиеся пальцы, — Я поделюсь с тобой содержимым любезно записанного мною пророчества, — Киллиан накрывает подошвой дощатые полы, преодолевая пространство, разделяющее его с близнецом, каждый шаг виснет выразительным люфтом между предложениями, — "В истории не будет дуэли волшебников, способной сравниться с той, что состоится между Великим Светлым Магом, Гением волшебства, что был некогда другом и соратником на пути становления великой цели и Грин-де-Вальдом. Последствия битвы этих несравненных чародеев для всего волшебного сообщества станут поворотной точкой магической истории. Грин-де-Вальд падет и будет заточен в собственную тюрьму Нурменгард".

Киллиан касается холодными пальцами тонкого участка оголенной кожи за шиворотом Брайана:
Я пришел за тобой, — поправляет загнувшийся уголок накрахмаленного воротника сорочки, — Верь мне, — Едва касаясь проводит по сиротливому ежику русых волос, — У всего этого... — неопределенный взмах кистью, — ...нет будущего. Уйдем со мной?

Левая рука сжимает его запястье, правая поднимается в невербальном заклинании. Вбитые в голову на седьмом курсе обучения в Шармбатон три главных «Н», звонко ударяются двенадцатью галеонами о стенки черепа. Трансгрессия перенесёт близнецов к порталу. Последний можно считать утерянным, потому как магические следы приведут к нему недругов. Не нужно быть провидцем, чтобы понять — Ноэ затягивает на шее петлю.
На чьей шее?

Отредактировано Killian Noé (2017-09-16 21:35:18)

+1

9

ЯВЬ, present

В пыточной тишина кажется особенно громкой. Брайан прислушивается изо всех сил; но даже слух, превращенный в единственное средство самосохранения, в этот раз изменяет.
и з м е н а
Шесть букв шкворчат кипящим маслом.
В него вворачивают заклинания и терпеливо ждут непонятных признаний; Брайан кричит на одной чистой ноте, зализывая глубокие уколы от очередной порции «деловых бесед». Уже несколько дней слиты в одно – его пинают сначала в камеру, волею судеб провонявшую дорогим братцем, потом снова ставят перед плахой и силой нагибают голову.
Говорить ему нечего; право, давно бы сдался, он же верен, как чертова овчарка, готов вылизывать подошвы гриндевальдовских башмаков – они не верят. Полосуют Круциатусом, вгоняют шипы в мягкие ткани, кормят с расстояния вытянутой руки – не дай Мерлин куснет. День за днем, час за часом; все это время луноликий братец ни на секунду не выходит из головы (свой облик Брай наверняка выменял на честь и совесть).
Да, Брайан помнит, по чьей воле тут оказался. Стул, высеченный из цельного дерева, очень высок – ноги не достают до пола, болтаются вымученно; палачи обо всем позаботились. Мерцает огарок свечи, разбегаются в ужасе матовые тени от средневековых орудий. Достойные декорации; Брайан знатно постарался, чтобы заслужить их. Кровь, пролитая ради общего блага на затоптанный пол, подсыхает пятнами Роршаха.
KILLIAN
KILL KILL KILL
KILL!

Стекающее из-под ресниц раскаяние застывает на бледных щеках. Мир чадит всполохами алых и зеленых искр. Ключ дважды прокручивается в замке – для них - пустяк, для О’Ши - наждачка по изуродованным нервным волокнам.
Время, застигнутое врасплох, тянется еще медленнее.
И все начинает заново.
я – не знаю – где – не знаю – как
Каждое из потраченных на Ноэ непростительных возвращается сторицей; желеобразные кости туго обтянуты пергаментной кожей. Цветы зла прорастают изнутри. Язвы опутали голосовые связки.
я – не знаю – где – не знаю – как
Зато знаю, почему.

НАВЬ


Брайану бы очень хотелось знать Киллиана, но он все это упустил. Двухнедельные встречи раз в год сокращались по экспоненте, пока не собрались в одну непререкаемую линию отключенного сердцебиения на горизонте.
Брайан не знает, не верит и отказывается принимать слова близнеца; каждое из них проходит внутреннюю цензуру, каждое отправляется в запретную секцию его головы с грифом «не верю». Не верю ни единому слову, жесту, взгляду; но зрачки Брайана, помутневшие от гладких слов близнеца, медленно таят, заливая чернотой внутренность черепной коробки. Брайан покрыт мурашками до кончиков пальцев и готов проиграть своему телу (а, значит, и Киллиану) прямо сейчас. Если бы в этой войне раздавали медали, О`Ши заслужил бы ту, что за выдержку – а потом утопил в стакане со спиртом, где на дне оседают крупицы стойкости.
Сопротивление самому себе кажется не столько бессмысленным, сколько смешным. Вибрации внизу живота наигрывают звучную кантату до боли. Стремена выскальзывают из рук вместе со шприцом. Рельефы подушечек пальцев Киллиана туго опутывают леской. Брайану передается это чумное возбуждение, оно пьянит его не меньше брата; он чувствует напряжение в каждой мышце, по которой вольно проходится Килли. Братец задевает внутри все струны, некоторые лопаются сами – ничего нормального уже не сыграть, фальшь, фальшь, фальшь, уберите его со сцены.
Убери руки, хочется сказать Брайану, но Киллиан отнимает и эту возможность отупляющей близостью к любимому телу.
Брайана ведет от абсурдности происходящего; ему и самому давно хочется освободиться, распахнуть внутренние шлюзы псевдонравственности и псевдозаботы. Ровно так, как он не знает этого Киллиана, брат не знает его. Если бы можно было родиться еще раз, они бы прошли вместе юность, чтобы правильно истолковывать все жесты. Чтобы понимать, когда еще можно играть, а когда - уже заигрываться. Но момент безвозвратно упущен. Оба уверены, что знают, как правильно поступить.
Оба нихуя не знают.
Но Киллиан – тот дурак, если он еще не понял - отсюда нет выхода.
Из недо-сексуальной тактильности, бархатных и тягучих слов, завязывающих морские узлы в межреберье для Киллиана нет никакого выхода. Он опасной бритвой щекочет дурную зависимость Брайана, вскрывает ею же гнойники его похотливых желаний, чувств, противоречий. Все, что Киллиан отыгрывает против воли сценаристов – профанская импровизация и блеф.
Прикосновения грозят прорваться стигматами.
Брайан не хочет дослушивать, но Килли мягко и решительно прерывает его попытки вырвать себя из топкого омута. Он давит на шею, пережимая яремную вену. Называет «Рори», вашу мать. Вот ведь сукин сын.
Он говорит больше, чем Брайан хочет (и должен слышать), и теперь ему становится по-настоящему страшно за то дерьмо, в котором измарал себя Киллиан.
Его слепой тихий братец, вечно пребывавший в тени, беспрекословно идущий за гамельнским крысоловом вдруг оказывается динамитом с детонатором; неизвестно, кому и с кем опаснее. Киллиан играет очень грязно. Киллиану действительно хочется уйти, раз он отчаянно идет ва-банк.
Эта игра давно должна была надоесть им обоим, но О`Ши до последних секунд не хочет этого признавать.
Эта игра никогда ему не надоест, что еще ему остается? Сдаться?
Не раньше, чем он найдет способ хотя бы встать на путь смирения.
- Заткнись, пожалуйста, заткнись, заткнись, - Брайан отстраняется, жадно выхватывая в масляном свете лампы порозовевшее, хмельное лицо братца. – Зачем… так… зачем сейчас? – Он задыхается от эмоций, пока пытается пережевать все, что сказал брат. Обрывки слов мучительно носятся в голове на горящих клочках бумаги, ветер раздувает золу. Хочется напиться – до чертова забытья. Хочется, чтобы Киллиана тут совсем не было – не пришлось бы и выбирать.
Что там, во внешнем мире, может быть лучше того, что проложено между ними? Лучше того, что им предназначено постоянно сталкиваться локтями на одной кровати? Лучше совместных завтраков и сложенных лодочкой рук под обмякшей щекой во сне? Куда рвется щенок, едва отошедший от материнской груди?
И что может быть лучше, чем они – вместе?
- Я смогу, верь мне, ты, верь мне, я смогу позаботиться о тебе… ты под моей защитой, ты слышишь, Килли? Слышишь? Слышишь?
Он все еще прижимает близнеца к поверхности, и слова вырываются бессвязно. Повторы призваны хоть как-то упорядочить их бурный поток. Брайану так хочется быть сильным и уверенным, но как раз он и проигрывает в эту игру.
И в этот раз он и вправду проигрывает себе.
- Я хочу, чтобы ты, блядь, отвечал, когда я с тобой говорю, - такой интонацией просто неприлично отвечать на красноречие брата (свое Брайан окончательно растерял вместе с растаявшей маской телевизионного комика), но О`Ши сейчас насрать.
Если он хочет, чтобы все было честно, если сегодня мы отходим от привычных ежевечерних расшаркиваний и вариаций на тему милого братца – на, получай Брайана, ты все еще хочешь дать ему шанс выжить, или только надеешься выпутаться сам?
Этот Брайан достоин того, чтобы его спасали?
Он плотно держит голову брата в ладонях, ведет пальцами на закрытым, чуть подрагивающим векам. И – целует. Выходит порывисто, но горько, до обидного неромантично, даже глаза начинает щипать. Брайан отстраняется от губ брата, дергает плечами, сбрасывая неловкость – целует еще раз, с напором, рефлекторно подаваясь телом вперед, до соприкосновения тканей на груди – две хлопковых заслонки, отделяющие от безумия.
- Я знаю… - хрипло выговаривает, удивленный, как еще может что-то говорить и собирать слова в предложения, - знаю, как это неправильно. Знаю… что об этом могут сказать. Для меня важно только то, что думаешь ты…
Все это, безусловно, дикая ложь, в которую Киллиан никогда не поверит – Брайан уже все решил, и сделает так, как ему будет удобнее. У него сгнивают последние тормоза – Ноэ сам разворошил его внутренних чертей, которые не найдут себе успокоение – только не с ним. Любовь Брайана – уникальное уродство, исключительный дефект, персональное клеймо для обоих. 
Для Ноэ еще и бечевка по рукам и ногам.
- Я не могу тебя выпустить. Я не держу тебя, но я не могу. – Рукой проводит по собственному лицу, снимая остатки безумия, отодвигается от брата, прислоняясь к кровати спиной. Губы, испачканные ядовитыми ягодами, горят. - Я буду о тебе заботиться. Только я. И если надо будет... сгинем вместе, слышишь?
Мое место с тобой, и я слишком долго был один.
Возможно где-то тут оно и началось. От края до края, да прямо в бездну.
Только Брайан всегда жил с этим проклятием. С самого детства знал, что его душе не спастись, что он с божьим изъяном.
И ему совсем нечего в этом мире терять.

ЯВЬ, future


Просыпаться все чаще от кошмаров и до времени; вслушиваться в проникающие сквозь поскрипывающие ставни звуки дворовых кошек, в крадущиеся шаги случайного гуляки-прохожего, в собственное дыхание сквозь набрякшие бронхи.

ВСПЫШКА
CRUCIO

Временами проваливаться в смог из прошлого; в дни, которые он не помнит – они сказали, Брайана оглушил чем-то сильным и многозначительным дорогой братец, и несколько дней после дерзкого побега он провалялся в подобии комы, между двумя мирами за ширмой добра и зла.
ВСПЫШКА
OBLIVIATE

О`Ши помнит только тошнотворные костеросты, которые пришлось пить литрами – удивительно, и как он умудрился сломать столько костей? – и смурное лицо лекаря, который прятал нижнюю челюсть в теплом шарфе, хотя самому Брайану казалось, что воздух вокруг может сжечь ему все брови и ресницы.
До сих пор он немного прихрамывает, при подъеме по лестницам в голени появляется тупая боль – но теперь он, по крайней мере, может выходить на работу и применять на практике свой талант зельевара. Чтобы кошмары ушли, приходится сидеть то на морфии, то на гремучей смеси собственного рецепта, которую он изобрел еще в школьные годы. И остается пустота, высасывающая силы – таким усталым Брайан еще никогда не был.
Мальсибер, с которым они раньше неплохо ладили и могли перекинуться парой фраз, теперь избегает его, ходит другими улицами, ждет в темноте арок, пока он пройдет – детский сад какой-то. Лестрейндж смотрит с острой неприязнью, природу которой Брайан даже не пытается понять – начинает ужасно ломить виски.
Как будто Киллиан забрал что-то важное с собой.
Как будто Киллиан что-то у него украл вместе с несколькими днями жизни.
Брайан не может злиться на него, потому что где-то глубоко в душе рад, что все разрешилось именно так. Больше всего ему не нравилась дурацкая жвачка, в которую превратились их пытки – день за днем, ночь за ночью, а Киллиан все не сдавался. Вылепленные из одного теста, но с разной начинкой.
Если начистоту, то Брайан предпочел бы больше никогда о нем не слышать.
Емкие слоганы их организации плотно подсиживают здоровые клетки. Фанатизм шагает нога в ногу с безрассудством. И все же это то, во что Брайан верит до конца, без оглядки и вопросов. То, ради чего живут и умирают миллионы – мировые силы такой величины появляются раз в сто лет, не чаще.
Это то, что выпало на его век.
Руки сами собой скользят в десятый раз по вылизанным до чистоты полкам - из-за отсутствия деятельности могут появиться мысли. У покупателей сейчас нет особого спроса – седовласый Берлин осыпан прахом и пеплом, тут ждут только своих. Список доверенных лиц каждый день становится все короче – по разным причинам. Перья щетки скользят по книгам с черномагическими ритуалами, когда Брайан слышит однократный стон колокольчика над дверью.
По кому он звонит на этот раз?
Шипастое перекати-поле в груди как предвестник губительного торнадо О`Ши списал на побочное от нового зелья. До последнего он отметал мысль о том, что так сцепляются звенья их ебучей ментальной связи. О том, что с этим металлическим звуком вой сирен принесет сюда любезнейшего братца. Брайана парализует ниже шеи. Слова Киллиана остаются выписанными в книге их жизней прытко-пишущим-пером.
Кулаки сжимаются до выступивших вен – и решимость лопается с остатками душевных и физических сил.
Дорогой братец, если добрался до Каноссы, то будь так, блядь, любезен – встань на колени. Но - у Брайана просто не остается шанса. Он ничего не контролирует.
И когда Киллиан рядом, все остальное неважно.
И все намерения больше никогда с ним не встречаться кажутся детской глупостью, лепетом несмышленыша - ну куда им друг без друга?
Иголка за ниткой, искра за фитилем.
Бам.

+1


Вы здесь » DIE BLENDUNG » отсроченное время » в поисках блуждающего нерва;


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC